~~*~~*~~*~~

Я неожиданно просыпаюсь и резко открываю глаза. Сердце бешено колотится, и я делаю глубокий вдох, помогая сознанию пробудиться ото сна. Мои мысли устремляются к левой руке - один из еще не забытых инстинктов, заставляющих опасаться, что метка внезапно вернулась к жизни, хотя это уже невозможно. Не было никаких отголосков разговора, никакого мрачного предчувствия, вызванного возможным кошмаром, никакого другого логического объяснения моего внезапного пробуждения. Бросаю взгляд на часы - половина одиннадцатого.

Странно. Обычно бессонница у меня начинается в учебное время, когда я вынужден выносить свистящее дыхание этих несчастных животных, которых другие нежно называют детьми. Простого присутствия этих невежд в замке достаточно, чтобы я постоянно пребывал в раздраженном состоянии, которое может успокоить только самая лучшая выпивка. Но почему я проснулся сейчас, в этот приятный летний вечер…это необычно. Это непонятно. И это раздражает, черт возьми.

Я безуспешно пытаюсь снова заснуть. Уговариваю свою голову поглубже опуститься на подушку, убеждаю свои мышцы расслабиться в мягкой перине кровати. Напрасно. Я отбрасываю эти попытки, раздраженно сбрасываю тонкое одеяло и поднимаюсь с постели, размышляя, на что направить гнев из-за бессонницы… так, на безмолвные каменные стены моей спальни.

Проклятье.

Наконец, я решаю побродить по коридорам, как делаю в учебное время, пока не буду умирать от скуки. Выругавшись, я надеваю халат и тапочки и стремительно покидаю свои апартаменты, как будто надеясь, что за дверью меня ждет объяснение причины моего пробуждения. Ничего. За ней нет ничего. Я поворачиваю, не заботясь о направлении, и иду. Быстро и решительно. Если я собираюсь гулять по школе как во время учебного года, то буду делать это в соответствии со своей отталкивающей репутацией. За исключением, конечно, того факта, что я одет в ночное белье.

Я бесшумно иду по пустому замку, и мой гнев постепенно остывает до обычной горечи. Тогда я немного сбавляю темп. Без студентов здесь спокойно, даже Пивз не устраивает проделок по ночам. Филч уехал для своего ежегодного посещения мистера Норриса (тайна, которую мне совершенно не хочется разгадать), и даже Хагрид отправился на лето в свой дом во Франции, прихватив с собой директора. Конечно, остальные преподаватели наслаждаются отпуском далеко от Хогвартса. Десять месяцев они были далеко от семьи и друзей, и теперь восполняют время. Я же остаюсь по очень простой причине, которую они не знают.

Побыть одному, окруженным тишиной, в единственном месте, которое я когда-либо воспринимал как свой дом - для меня это наилучший отдых. Это снимает напряжение гораздо лучше, чем любая надоедливая поездка за границу, где мне пришлось бы изображать из себя глупого туриста и глазеть на чудеса света. Нет. Позвольте мне лучше побыть среди этих камней и тишины.

Так что так было с тех пор, как я начал преподавать, Бог знает сколько времени назад. Я осмелюсь выдать вам единственную причину, заставляющую меня продолжать преподавать - это эти два с половиной месяца наслаждения тишиной и одиночеством, которые эта школа может предложить, когда свободна от непрерывного щебетания глупых детей. Те два с половиной месяца, когда весь замок - мой.

Или был бы, если бы не один человек, который покусился на мое пространство.

Когда я услышал, что он остается, я успешно сдержал протест. "Он имеет столько же прав находиться здесь, как и я", говорил я себе. Ведь замок в действительности не мой, в конце концов.

Но черт побери. Я появился здесь раньше.

Взглядом выхватываю тусклый свет факела в конце коридора. Я останавливаюсь на мгновение, чтобы осознать, что иду по направлению к кухне. Что-то домашние эльфы задержались на кухне необычайно поздно. Я задаюсь вопросом, а не домовики ли виноваты в моем бодрствовании?

Я решаю развлечь себя, попугав маленьких созданий. Возможно, это поможет успокоить мою тревогу. И затем, пожалуй, выпью чашечку чая.

Я бесшумно приближаюсь, намереваясь застать их врасплох, и вернуться в апартаменты, унеся с собой забавный образ глаз размером с чайные блюдца. Но уйти лучше сразу, прежде чем они вернут себе самообладание и начнут стелиться передо мной, наперебой предлагая разнообразные блюда, но только не то, что я просил.

Приблизившись к приоткрытой двери, я украдкой заглядываю в щелку, выискивая домашних эльфов. То, что я вижу - действительно достойно внимания, хотя это не то, чего я ожидал.

Гарри Поттер сидит за одним из кухонных столов, задумчиво глядя на что-то, похожее на праздничный торт. Свечи отбрасывают мерцающие тени на его золотистую кожу. Лишенный любых обязательств, свободный от всяких вызовов, освобожденный от необходимости играть свою роль, он тих и задумчив.

Тревогу, с которой я проснулся, сменяет необъяснимое беспокойство, смешанное с чем-то вроде симпатии и намеком на восхищение. Меня поражает интимность этого момента. На обычно жизнерадостном лице Поттера сейчас застыло выражение чистого, настоящего одиночества и страдания. Но, конечно, он не должен праздновать свой день рождения в одиночестве.

Самый известный мальчик - мужчина, напоминаю я себе - в магическом мире, должен быть завален подарками и наилучшими пожеланиями от обожающей его общественности и преданных друзей. Не говоря уже об этом жалком крестном и ручном оборотне. Гарри Поттер не одинок. Эта мысль нелепа.

Где-то в глубине замка пробило полночь. Каждый удар приглушен и эхом раздается в коридорах. Каждый удар напоминает мне, что я должен быть в кровати вместо того, чтобы шпионить за моим вышеупомянутым студентом, теперь коллегой, который имеет полное право пристально смотреть на свечки на своем праздничном торте когда пожелает. Я собираюсь повернуть назад, когда слышу резкий выдох. Последние удары отзвучали и он задул свечки.

- Счастливого дня рождения, Гарри, - шепчет он в пустоту.

Я беззвучно смотрю, разрываясь между порывом немедленно убежать и порывом грубо прервать этот странный момент. Вопреки здравому смыслу, мне хочется сделать последнее.

- Вы загадали желание? - Я растягиваю слова и забываю мысленно усмехнуться над его вытянувшимся лицом. И еще мне не удается в полной мере насладиться замешательством, сменившим через мгновение его испуг. Я захожу на кухню и призываю чайник с ромашковым чаем.

- Я… - начинает он и краска приливает к его лицу. - Это что-то вроде…традиции. С тех пор, когда я был ребенком, я… - он вздыхает, а затем встряхивает головой. - Не берите в голову.

Я сухо киваю.

- Мне жаль, что я нарушил ваш ритуал. Я… - проснулся из-за вашего дня рождения, как ни глупо это звучит. К счастью, мой мозг успевает задержать эту мысль прежде, чем она вылетела изо рта. - Я только зашел за каким-нибудь чаем. Я выпью его в своих апартаментах. Оставляю вас с вашими желаниями. - Я поворачиваюсь, чтобы выйти.

- Не желаете кусочек торта, профессор? - быстро спрашивает он, потому что я уже стою в дверном проеме, проклиная себя за то, что беспокоюсь о его уединении… не зная, почему мне от этого так плохо. В конце концов, это мой замок. Я поворачиваюсь лицом к нему.

- Это вишневый торт, - продолжает он. - Миссис Уизли прислала его. - В улыбке Гарри ощущается глубоко запрятанная ностальгия, но он явно не собирается делиться этим со мной. Не то, чтобы меня это беспокоило.

- Нет. Спасибо. Я…

Выражение его лица едва уловимо изменяется, и я не могу договорить мой отказ. Я обвиняю в этом абсолютную тишину между нами, разбившую тот обычный равнодушный профессионализм, с которым мы общались весь последний год.

- Я не люблю шоколад, - лгу я, и затем подхожу к столу, сажусь в кресло, стоящее на одной стороне с ним. Я игнорирую огонек благодарности в его глазах.

Он отрезает небольшой кусочек и кладет его на тарелку. Небольшое количество белоснежного крема стекает в образовавшееся пространство. Я подавляю странное желание - которое, я не сомневаюсь, появилось у меня от пребывания в одной комнате с этим ребенком - собрать пальцами белую массу.

Я подавляю это желание. Гарри Поттер, не смотря на то, что стал на год старше, не вырос из своих ребяческих проказ.

Жестом, начавшимся совершенно неуклюже и закончившимся откровенно непристойно, он быстрым движением погружает указательный палец в белоснежный шарик крема и затем отправляет его в рот, а потом медленно вынимает, слизывая сладкие остатки с пальца.

Я отвернулся, как только понял, что наблюдаю за этой сценой.

- Вы действительно не хотите попробовать?

Я наблюдаю, как он собирает как можно больше вульгарной сладкой массы на кончик того шаловливого пальчика и слизывает крем совершенно непристойным жестом своего невозможно розового язычка. Я потягиваю ставший внезапно невкусным ромашковый чай и встряхиваю головой, рассеивая мысли о том, что не отказался бы есть его праздничный торт таким вот способом.

Ко мне через комнату подлетает тарелка.

- Ну, - говорит он, - я только предложу вам кусочек. Если не хотите, то можете не есть. Но, по крайней мере, это будет выглядеть так, словно я разделил с кем-то свой праздничный торт. - Он погружает нож в торт и затем, поддерживая кусок тонким лезвием и тем пальцем, который облизывал, вынимает кусок торта. Если бы кто-нибудь другой в любое другое время проявлял такие же ужасные манеры за столом, я бы несомненно отчитал его. Сейчас, однако, мои все мысли сосредоточенны на этом пальчике, которым он положил торт на тарелку, а затем облизнул его розовым язычком.

И я отказываюсь думать о липкой сладости, покрывающей теперь его губы.

Ромашка, как я понимаю, сегодня вечером не сможет меня успокоить. Как я подозреваю, ничто, за исключением Напитка Живой Смерти, не успокоит внезапно охватившее меня возбуждение.

Я глубоко вздыхаю и собираю все мое оставшееся остроумие в кучку, чтобы пробормотать:

- Я вижу, что Вы не утратили своей отвратительной настойчивости, Поттер. - Я отодвигаю свой чай, чтобы освободить место для торта.

- Я вижу, что Вы все еще невозможной идиот, - заявляет он. Я не без удивления смотрю на него. Он смеется, и тут я замечаю отсутствие столовых приборов.

- Я должен есть ЭТО с таким же отсутствием этикета, как и ты?

Он пожал плечами.

- Праздничный торт вкуснее без соблюдения этикета.

Он все больше удивляет меня. Проклятый мальчишка. Если все будет продолжаться в том же духе, мне придется признать, что мальчишка очарователен. Действительно, это было бы интересным поворотом.

От размышлений меня отвлекает вид Гарри, отщипнувшего кусочек торта тремя пальцами и затем запихнувшего его в ждущий рот вместе со всеми тремя пальцами. Встряхнув головой, решаю, что не важно, что я мог бы делать в это время - ничто не сравниться со зрелищем Гарри, поедающего торт.

Покорно вздохнув, погружаю указательный палец в белую полоску крема, разделяющую два коржа пористого шоколадного торта, тщательно собираю вишневый джем.

- Если ты скажешь хоть слово, то обнаружишь эти самые пальцы сжимающими твое горло, - предупреждаю я.

Усмехнувшись, он открывает рот, как будто хочет что-то сказать. Я заинтригован румянцем, окрасившим его щеки. Прочистив горло, он опускает взгляд к своей тарелке. Закрыв глаза, я поддаюсь ребяческому порыву - опускаю измазанный кремом палец в свой рот, слизывая сладость языком. Я конечно же даже и не подумал о том, что теперь мой рот на вкус такой же, как и его.

Открыв глаза, вижу его устремленный в пространство взгляд.

- Думаю, что это было самым человечным моментом, который я видел, - улыбаясь, задумчиво говорит он.

Это должно было вызвать у меня раздражение. Даже возмущение. Но тон, которым это было сказано, настолько небрежен, что он мог бы с одинаковым успехом прокомментировать рисунок на моей чашке.

- Хм. Полагаю, что я приберегаю свои самые человечные моменты до наступления полуночи.

Его смех постепенно сменяется уютной тишиной, в которой мы наслаждаемся его способом поедания праздничного торта. Скоро на моей тарелке остается один кусок. Не хочу доедать его - это означало бы конец нашей странной неожиданной встречи. Я беру чашку, пью прохладный чай, растворяющий сладость на языке. Когда убираю чашку от губ, руку перехватывают липкие от сахара пальцы.

- Можно? - спрашивает он, забирает фарфоровую чашку из моей руки, и приближает ее к своему сладкому рту. Я с трепетом наблюдаю, как его губы смыкаются на чашке. Он делает глоток. Я больше всего ошеломлен тем, что мне понравилось это.

- Спасибо, - выдыхает он и облизывает губы, затем улыбается. Он бросает взгляд на мою тарелку с последним куском торта, ожидающим, чтобы его съели. Следую глазами за его взглядом.

- Разве Вы не собираетесь доедать? - спокойно спрашивает он. Слишком спокойно для такого нейтрального вопроса. Его тон заставляет пристально посмотреть на него.

- Нет, - отвечаю я таким же тоном. Он снова улыбается, как будто все понимает.

- У тебя… - он облизывает палец и проводит им по уголку моего рта. Я задерживаю дыхание и опускаю взгляд к своей почти пустой тарелке. - Вишневый джем, - тихо говорит он, прежде чем рассмеяться. - Это было…извините…простите.

Тишина, повисшая между нами, была разбита его извинениями: слабое признание того, что между нами нечто большее, чем торт и чашка чая. Протягиваю руку к тарелке, погружаю пальцы в последний слой крема, скрепляющий коржи.

- Не надо. - Его голос - не более чем шепот, и его рука задерживает мою. Я позволяю крошкам упасть, а он подносит мою руку к своим губам. Я приоткрываю рот, когда он начинает слизывать крошки, погружая каждый мой палец в мягкое и влажное тепло. Его язык обвивает их, не оставляя без внимания ни один сустав, и мои пальцы почти касаются его нёба. Его рука возвращается к торту, пальцы подхватывают крем с крошками и красным джемом и проталкивают сладкую массу между моих губ. Его дыхание обжигает мои пальцы, когда я принимаю его предложение.

Все доводы против того, что я не должен делать этого, тают подобно глазури и шоколаду на моем языке. Все доводы за то, что это должно произойти наполняют воздух вокруг нас: потому что сейчас около часа ночи первого дня июля, потому что я проснулся и случайно стал свидетелем его печального дня рождения, потому что даже аромат ромашки странным образом возбуждает.

Но главным образом потому, что праздничный торт вкуснее, если не соблюдать никаких приличий.

Его пальцы выскальзывают из моего рта и тянутся к поясу моего халата. Он распутывает его, отстраняясь, чтобы я откинулся на своем стуле, и прижимает свои мягкие губы к моим прежде, чем дать почувствовать свой язык. Я жадно впитываю его вкус, отвечая стонами на его сладкие стоны, приглушенные моими губами. Мои пальцы начинают теребить пуговицы его пижамы слишком неловко для меня. Я бы смог исправить это, если бы его губы не скользили по моей шее, порождая настоятельную потребность взять его.

Его эрекция вжимается в мой живот, он трется бедрами о мою эрекцию, которая стремится прорвать одежду, чтобы достичь сладкого тепла, дразнящего ее.

Осторожно, и не без моего участия, его пижама оказывается на полу, его кожа открывается мне, и она выглядит гораздо аппетитнее, чем торт, который и довел нас до такого. Я подхватываю его ягодицы и поднимаюсь, сажая его на стол, запускаю пальцы за пояс его пижамных штанов и снимаю их вместе с трусами. Отступив назад, я освобождаюсь от своей одежды, стараясь в то же время собрать остатки контроля, чтобы успокоить эту страсть, что, как я осознаю, теперь уже невозможно.

Я смотрю на него, на его раскрасневшееся лицо и припухшие полураскрытые губы, с которых слизана уже вся сахарная глазурь. Цвет этих зеленых глаз, которые раньше не волновали меня, сейчас вдруг кажется более совершенным, чем даже цвета моего Дома. Этот зеленый цвет светится независимо от внешних источников света. Его кожа - гладкая, раскрасневшаяся и золотая, а его мышцы напряжены от возбуждения. Он слишком худой, слишком маленький и слишком неуклюжий. Он прекрасен.

На его лице отражается понимание. Я надеюсь, что он осознал, что происходит сейчас и что случится. Он колеблется лишь секунду. Мне приходит в голову, что я должен дать ему возможность остановиться, но он уже взрослый человек, который сам решает, что он хочет. И если этот полураскрытый рот, этот печальный одинокий взгляд его глаз, этот напряженный член могут быть знаками, он хочет меня.

- Еще одна традиция? - ухмыляюсь я, скользнув между его бедер.

- Традиция была нарушена, когда ты присоединился ко мне, - улыбаясь, тихо говорит он, еще ближе притягивая меня к себе и придвигаясь к краю стола. Его губы ласкают мои ключицы, медленно, нежно.

- Мне не кажется, что ты разочарован. - Мои ладони блуждают по его спине, поглаживая лопатки и опускаясь вдоль позвоночника.

- Новая традиция для старой церемонии, - шепчет он прежде, чем снова прижаться губами к моему рту в поцелуе не менее сладком, хотя на наших губах больше нет сахара. И не менее глубоком, хотя в нем нет настойчивости.

- Возможно, нам следует найти другое место, - немного дрожащим голосом говорю я в его волосы. Пожалуй, поздновато это предлагать, понимаю я, учитывая, что мы оба обнажены.

- Я еще не закончил есть свой торт, - отвечает он. Я чувствую, что он смеется, и скрытый смысл его слов заставляет мой член подняться. - Садись на стол, - неожиданно приказывает он.

Его просьба удивительна, но еще более удивительно, что я послушно повинуюсь. Я отгоняю мысли, что мне приказывает мой же собственный бывший ученик. Тот, кто раньше отравлял мое существование. Кто и сейчас отравляет мое существование.

Я сажусь рядом с ним на длинный дубовый стол, опершись на локти. Он становится на колени передо мной и поворачивается, чтобы захватить пригоршню торта. Мой желудок совершает сальто - я понимаю, что он собирается делать. Я глубоко вздыхаю, когда он размазывает сладкую массу из шоколада, вишен и крема по моей груди. Я откидываюсь на спину, даже не замечая неприятного ощущения дерева, врезающегося в спину.

Я закрываю глаза, сконцентрировавшись на его руках, ласкающих мою грудь и живот. Я не думаю о беспорядке или неприятных ощущениях, только о его руках и языке, слизывающем сладкую массу с ненасытной жадностью. Я чувствую его пальцы на своих губах и принимаю угощение.

Он пробует на вкус каждый сантиметр моего тела. Лаская своим сладким языком мой сосок, он сжимает его зубами, словно спутав, где кончается торт и начинается мое тело. Но я не возражаю. Я ловлю ртом воздух, когда он ласкает меня, и вспоминаю, что должен облизать руку, которая кормит меня. Мой язык скользит между его пальцев, собирая остатки крема. Взяв его за запястье, я отстраняю его пальцы, чтобы лизнуть ладонь. Он стонет и ложится на меня сверху, скользя по липкому беспорядку, который сам оставил.

Я открываю глаза, чтобы видеть его лицо, перепачканное шоколадом и кремом. Любой на его месте выглядел бы смешно, и он тоже, если бы не диковатая усмешка, с которой он смотрит на меня. Он облизывает свою нижнюю губу и приближает свое лицо к моему, скользнув языком в мой рот. Подняв голову, он мгновение смотрит на меня, изучая мое лицо, мои глаза.

- Где, черт возьми, ты был в прошлом году? - смеется он. - Мы давно должны были сделать это.

Прежде чем я успеваю напомнить ему, что всего лишь час назад я не мог слышать имени Гарри Поттера, не скривив горько губы, он снова целует меня. Теперь я думаю, горечь будет последним, что я буду чувствовать на языке, если снова произнесу это имя. Он отстраняется, и его губы прокладывают дорожку вниз по моей груди, оставляя языком след в густой сладкой массе на моей груди и животе. Не могу утверждать, что я возражаю против этого, и мне даже в голову не приходит протестовать, когда я чувствую, как новая пригоршня торта и крема оказывается на моем члене. Чувствуя прохладу, я прерывисто вздыхаю и смотрю вниз на его жадно раскрытый рот. Мне становится трудно дышать, когда его язык слизывает вишню с головки, и когда он снова и снова делает это с восторгом ребенка, наслаждающегося своим тортом, я и вовсе забываю, как дышать.

Его язык старательно слизывает сладкую массу, жадно скользя по всей длине моего члена. Его имя срывается с моих губ, и за это он вознаграждает меня тихим мурлыканьем, которое проникает под чувствительную кожу, посылая восхитительные вибрации по всему моему телу. Я чувствую, что сам готов внести свою лепту в месиво липких субстанций, когда он заканчивает исследовать губами мой член.

Его руки скользят по внутренней стороне моих бедер. Он раздвигает мои ноги шире, пока мои ступни не оказываются на краях стола. Он погружает одно яичко в рот, вызвав у меня сдавленный стон. Липкие от шоколада пальцы осторожно ищут вход. Я стараюсь отвлечься от сладких мыслей и думать о менее приятных вещах. Свиные кишки. Глаза тритона. Все, что может отвлечь меня от сладкого соблазна его рук и губ.

Я содрогаюсь от сладкой муки, от атаки на мою кожу, которая не была так возбуждена за все те годы, которые еще не стерлись из моей памяти. Наконец он поднимается и, стоя на полу, смотрит на меня со смесью безрассудства и желания.

- Северус, - выдыхает он. Мое имя слетает с его губ, и он смеется.

- Что?

- М-м-м-м… - он смущенно улыбается. Я удивляюсь, что он еще может краснеть после всего, что сделал. - Ты хочешь трахнуть меня, или лучше я? - Он смеется. Этот вопрос в этих устах в таком непринужденном тоне…

Я разрываюсь между желанием посмеяться над ним и взять его прямо на столе, пока он не закричит. Думаю, что это и есть ответ на его вопрос.

Я сижу, чувствуя себя немного глупо оттого, что моя кожа слипается от сладкой массы. Да. Он соблазнял меня уже достаточно долго. И ясно, что он вполне отвечает за то, что сделал. Я приближаю его лицо к моему и вижу, как его глаза фокусируются на мне. Я молча соскальзываю со стола. Он пытается отступить назад, чтобы освободить мне место, но я все еще держу его и захожу ему за спину. Он послушно повинуется моей ладони, лежащей между его лопаток. Склоненный над столом, он опирается на локти.

Кончики моих пальцев скользят по его позвоночнику, останавливаясь в самом низу. Он выгибается навстречу прикосновению, выжидающе затаив дыхание. Но я не даю ему того, что он хочет. На мгновение отступив назад, я беру пригоршню уже безнадежно испорченного торта, прежде чем вернуться к нему. Его плечи напрягаются, когда прохлада касается кожи его шеи. Я чувствую, как напряжение распространяется по всему его телу, когда я прокладываю липкую дорожку по середине его спины. Убрав локти, он ложится на стол, прижимаясь к дереву щекой. Я приближаюсь к нему и нависаю над его спиной. Он стонет, когда я осторожно слизываю крем, находясь в начале своего пути. Я начинаю прокладывать губами дорожку вниз, в то время как одна моя рука поглаживает его ягодицы, а другая прижимает его к столу.

- Боже… - выдыхает он. - Это потрясающе… твой рот…

Его сладкий шепот угрожает моему самоконтролю. Я бы предпочел, чтобы мои действия были неторопливыми, но если он продолжит говорить, я пересмотрю свою стратегию. Я опускаю палец во впадинку между половинками его попы, дразняще поглаживая вход.

Я снова оказываюсь сзади, продолжая путь по его спине. Наконец он закончен, и я становлюсь на колени, слизывая последние остатки крема с его спины. Слыша, как он стонет, я позволяю своему языку скользнуть ниже к его входу, приятно удивленный неожиданным криком в ответ на это действие. Я обхватываю его бедра и раздвигаю его ягодицы, дразня его своим языком, а он пытается освободиться от моей хватки.

- Да…о-о-о-о-о, - воркует он. Его тихий отклик возбуждает во мне голод, который торт утолить не может. Мой язык проникает в него, и сладкая глазурь уступает место его неповторимому вкусу. Его слова превращаются в сладкие мольбы о большем. Мой палец входит в него, медленно минуя тугое кольцо мышц, продолжая делать то, для чего я использовал сахарную слюну в качестве любриканта. Мне приходит на ум, что если мы продолжим это, мне понадобится нечто более эффективное, чем липкая слюна, чтобы облегчить себе путь.

- Пожалуйста…Северус…сделай это. Черт.

Я еще глубже ввожу свои пальцы в его тугое теплое отверстие, растягивая его. Я не уверен, что смогу сохранить самообладание, если буду продолжать в том же духе. Поток проклятий вылетает из его рта, и мой член реагирует на каждый его стон. Я вынимаю пальцы и встаю, дыша так же тяжело, как и он. Осматриваю комнату в поисках какого-либо масла, подходящего в качестве смазки, поскольку не уверен, что смогу достаточно быстро сходить к моим запасам зелий. И наконец натыкаюсь взглядом на пластиковую бутылку на полке с чем-то похожим на масло.

- Не двигайся, - командую я, направляясь через комнату за бутылкой. Он наблюдает за мной, и на его лице играет та ухмылка, которую мне так часто хотелось стереть с его лица. Сейчас у меня были другие планы, как это сделать.

Я открыл бутылку, налил немного масла в руку и нанес на свой член, встав сзади него. Введя два смазанных пальца в него, продолжаю подготавливать. Он корчится, двигая бедрами навстречу моим пальцам, судорожно вцепившись руками в край стола, и мое терпение иссякает. Мои ощущения уже нельзя назвать желанием. Это потребность. Мне нужно почувствовать его анус, обхватывающий меня. Мне нужно услышать его сбившееся дыхание, когда я войду в него. Мне нужен его крик, когда он кончит мне в руку.

Нужно прекратить думать об этом, иначе я кончу раньше, чем начну.

Думаю, он достаточно подготовлен. Я вынимаю пальцы и слегка улыбаюсь его разочарованному стону. Когда мой член вжимается в его вход, он резко подается назад, прежде чем я могу медленно войти в него. Он вскрикивает, откинув голову, и я подавляю пораженный стон. Я обхватываю его бедра железной хваткой, чтобы он не двигался.

- Какой же ты нетерпеливый, - отмечаю я, пытаясь восстановить дыхание и успокоить свое возбуждение, чтобы продолжить.

- Это все ты виноват, - отвечает он с полуулыбкой.

Я глубже вошел в него, чтобы наказать.

- Вижу, ты развязный, как всегда.

Скорее для того, чтобы разрядить свое желание, чем чтобы дать ему то, что он хочет, я начинаю двигать бедрами, отчаянно нуждаясь оказаться внутри него. Мои движения вызывают бессвязный стон из его горла.

- Ты…собираешься…двигаться быстрее?.. - задыхаясь, спрашивает он, прежде чем слово "черт" успевает слететь с его губ. Я усмехаюсь, но не могу придумать достойный ответ, поскольку он решает спровоцировать меня, сжав мышцы ануса. Мое собственное "черт" вторит его.

- Дерзость… - рычу я, притягивая его бедра к своим, входя невозможно глубоко в него. Я мог бы наслаждаться вскриком боли, если бы меня не накрыла волна экстаза. Руками хватаю его плечи и наклоняюсь к нему, пытаясь восстановить контроль над собой. - Не должна остаться безнаказанной, - через мгновение все же могу выговорить я.

- Проклятье. Напомни мне быть наглым почаще. - Слабо улыбается Гарри.

- Есть какой-нибудь способ заставить тебя замолчать?

- Да. Трахни меня. Сильно. - Нетипичное для него рычание заставляет меня подчиниться. Почти полностью выйдя из него, я снова вхожу, окончательно потеряв контроль над собой. Его речь становится бессвязной. Немного меняю угол, и теперь беспощадно задеваю его простату, поощряемый всхлипами удовольствия. Обхватив его член рукой, слышу протяжный стон. Я ускоряю темп, и он, вскрикнув, взрывается в моей руке. Я вколачиваюсь в него, еще крепче прижав его бедра к своим.

- Да, трахни меня. Я хочу почувствовать, как ты кончишь внутри меня, Северус. Кончи для меня…

Его голос ободряет меня, и действует как ключ, чтобы еще туже скрутить спираль удовольствия. Он подводит меня к краю. Внутренне сжавшись, я кончаю в него. На мгновение я парализован одной только силой оргазма. Наверное, проходит вечность, прежде чем я, вздохнув, падаю ему на спину, обессиленный и умиротворенный.

- Северус?

- Гм? - отвечаю я, все еще не в состоянии связно говорить.

- У меня ноги немеют, - смеется он.

Подавив жалобный стон, я поднимаюсь, и мой член выскальзывает из него. Он переворачивается и прислоняется к столу, разминая ноги с гримасой боли; я стою и смотрю на него, ожидая, когда наступит неизбежная неловкость.

Он смотрит мне в глаза и затем окидывает меня взглядом. И усмехается:

- Ты испачкался, - смеется он. Затем смеется еще громче. А затем явно хихикает.

Я смотрю на него своим лучшим свирепым взглядом, надеясь, что он прекратит истерику, но Гарри не смотрит на меня, так что мой взгляд бесполезен.

- Могу я узнать, что тебя так рассмешило?

Он кашляет и пытается успокоиться, затем отталкивается от стола и обнимает меня.

- Извини. Я… Я никогда и представить не мог, что ты можешь быть таким…липким. - Он улыбается, и я подозреваю, что "липкий" было не тем словом, что он подразумевал. "Недостойно" - вот кажется то слово, которому я больше соответствую.

- Я думаю…я имею в виду, что если бы любой из твоих студентов увидел тебя в таком виде, они бы больше не смогли съеживаться от страха при одном только звуке твоего голоса.

- Тогда действительно хорошо, что нет никакого чертового шанса, что они когда-нибудь увидели бы меня в таком виде. - Я отхожу от него и собираю свою одежду. И, надеюсь, свою гордость.

- Хорошо, я рад, что я увидел. Ну, теперь. Думаю, что не хотел бы видеть тебя таким, когда был твоим студентом. Я мог расплавить котлов больше, чем Невилл, - захихикал он.

Я не отвечаю. Я натягиваю ночную рубашку на клейкое нечто, в которое превратилось мое тело. Между нами повисает тяжелое молчание. Я поворачиваюсь, и вижу, как он натягивает штаны, затем обводит взглядом разбросанные крошки и сахарный крем на столе.

- Нам нужно убрать это, - бормочу я и обхожу стол, чтобы собрать крошки.

- Нет. Позволь мне. В конце концов, это из-за меня. - Я игнорирую его и продолжаю, но тут же чувствую его руку на себе и затем слышу бормотание:

- Ramassio.

Я мысленно аплодирую ему за то, что у него есть палочка, затем прохожу к креслу и беру свой халат. Обернувшись, вижу, что он наблюдает за мной. Глубоко вздохнув, я смотрю в пол, пытаясь найти слова, которые смогут заставить исчезнуть эту неловкую сцену. Последний раскрошенный кусок торта посмеивается надо мной с тарелки. Я поднимаю взгляд.

- Странно, как вещи могут так быстро из прекрасного превратиться в тягостное, не правда ли? - спрашивает он, снова удивляя меня. Я смотрю на него, как будто вижу впервые. Это не глупый мальчишка, который был наказанием для меня в течение семи лет. И не тот раздражающий дурак, прошлым летом занявший должность, которую я давно потерял надежду получить. Это мужчина, которого я никогда еще не встречал. Абсолютный незнакомец.

- Думаю, что после душа мир снова будет прекрасным, - уклончиво отвечаю я. Ищу свои тапочки.

- Я мог бы присоединиться к тебе, - усмехается он. - Я липкий в таких местах, куда сам не смогу достать.

Шутливый тон его голоса не без ноток надежды, или, возможно, просто нежелания, чтобы эта ночь закончилась. Я могу оценить это пожелание. И киваю.

- Полагаю, так как частично это моя вина, я обязан помочь. - Ухмыляюсь.

- Точно. Мой душ или твой?

- Мой ближе, и у меня уже начинается зуд.

Он отправляет остатки торта в мусор и поднимает пижаму с пола. Я тушу факелы на нашем пути из кухни. Мы доходим до моих апартаментов в уютной тишине, направляемся сразу в ванную, и принимаем душ с минимальными, хотя и весьма приятными, отклонениями от нашей цели. После того, как мы вытерлись, снова наступает момент принятия решения.

Отбросив малейшие сомнения, я предлагаю ему остаться. И я не чувствую удивления, когда он соглашается, поскольку так и должно быть. Второй раз за сегодняшнюю ночь я опускаюсь на мягкую перину, на сей раз с непривычным весом рядом со мной. Он прижимается еще ближе ко мне.

- Северус?

И говорит.

- Хмм? - ворчу я.

- Спасибо тебе. За сегодняшнюю ночь. Думаю, придется установить новую традицию. - Улыбается он мне в грудь.

- Я попросил бы в следующий раз выбрать что-нибудь, что легче отмывается.

После довольно продолжительного молчания, когда я уже почти заснул, он снова начинает говорить. Я еле сдерживаюсь, что бы не наложить на него заклятье.

- Ты ведь знаешь, я загадал желание.

Я снова ворчу, слишком раздраженный, и надеясь, что мой тон заставит его замолчать, к чертовой матери.

- Я пожелал тебя, - он смеется, и я напрягаюсь. - Только…я не знал этого в то время.

Он вздыхает и целует меня в щеку, прежде чем снова улечься, прижавшись ко мне. Постепенно я слышу тихое посапывание. Я сосредоточиваюсь на звуке его дыхания, на тепле тела рядом со мной.

И мы засыпаем.

The end.